Интервью создателя армии Южной Осетии Олега Тезиева для издания «Зилахар». В первом блоке собраны воспоминания о начальных этапах вооруженной самообороны в Южной и Северной Осетиях.
— Олег Джериханович, вы не раз говорили, что не владели полной информацией о положении дел в Южной Осетии к началу конфликта, хотя там уже вовсю гибли люди.
— Всё так. Тут надо понимать, что то была совсем другая эпоха: это сейчас поиск любой информации занимает секунды. А тогда, если твоя трагедия не попадала в эфир центральных СМИ, о ней никто не знал.
Надо отдать должное и Тбилиси: грузинские власти успешно блокировали информационные каналы вокруг Южной Осетии. Да и сам контекст эпохи этому способствовал: руководству СССР было не до маленького региона на периферии, когда на глазах рушилась вся страна. Висела реальная угроза голода и масштабной гражданской войны, а люди пытались просто выжить.
Конечно, в Северную Осетию шли беженцы, и те, у кого были родственные связи на юге, понимали обстановку. Но в целом общество на Севере знало о ситуации мало — хватало своих проблем. Даже я с трудом представлял реальную картину, пока непосредственно не занялся этой проблемой.
— Почему с просьбой о помощи в создании армии южноосетинская сторона обратилась лично к вам?
— Думаю, причин как минимум две. Во-первых, как мне говорили сами южане, сформировавшиеся отряды ополчения часто не ладили между собой: их лидеры боролись за влияние и не подчинялись тогдашней официальной власти. Отсутствие единоначалия подрывало нашу обороноспособность перед лицом более сильного и многочисленного противника. Во-вторых, сыграла роль и моя репутация — во мне увидели человека, способного объединить добровольческие формирования в компактную, но боеспособную армию с единым командованием и профессиональной подготовкой.
— Тогда ведь и в Северной Осетии было неспокойно?
— Да, ещё раз подчеркну, что нужно понимать контекст эпохи. В апреле 1991 года был принят закон «О реабилитации репрессированных народов», пункты которого давали юридическое основание для перекройки границ внутри России. В Северной Осетии сложилась крайне напряжённая, практически военная обстановка на восточной границе: в адрес республики постоянно сыпались угрозы со стороны ингушских экстремистов , а осетины Пригородного района страдали от регулярных вооружённых провокаций.
К тому моменту Северная Осетия уже оказалась втянута в южноосетинский конфликт. После попытки штурма Цхинвала грузинскими формированиями в начале 1991 года во Владикавказе проходили митинги в поддержку южан. Впрочем, за пределами города и Пригородного района о них мало кто знал. «Серый дом»1 опасался втягивания в войну на Юге и потери контроля над ситуацией на Севере, поэтому фактически поддерживал информационную блокаду вокруг Южной Осетии.
В конце марта 1991 года во Владикавказе началась запись добровольцев для отправки на Юг. И это при том, что всего в нескольких десятках километров набирал силу гораздо более грозный противник — Чечено-Ингушетия с огромными запасами оружия и несоизмеримым с нашим людским потенциалом. Важно пояснить: у чеченцев и осетин не было территориальных претензий друг к другу, но тогдашние чеченские лидеры считали нужным поддерживать притязания родственного ингушского народа. Северной Осетии угрожала не Ингушетия, которой ещё не существовало, а единая Чечено-Ингушская АССР. Их «развод» произойдёт позже2. Звезда генерала Дудаева, с прохладой относившегося к планам ингушских «походов» на Осетию, уже взошла, но к власти он пришёл только через полгода.
Кремлю же было плевать на происходящее на кавказских окраинах: Москва увязла в противостоянии Горбачёва и Ельцина.
Вот в таких условиях и началась моя «цхинвальская эпопея».
— С чего она началась?
— В апреле 1991 года представители осетин Пригородного района обратились ко мне с просьбой помочь с покупкой бронетранспортёров — для поддержания правопорядка и защиты людей во время сельхозработ. Я пообещал придумать способ помочь.
При удобном случае созвонился со знакомыми из Московской области и ввёл их в курс дела. Они обещали перезвонить. И действительно, через некоторое время со мной связался заместитель директора Семипалатинского танкоремонтного завода и предложил встретиться.
На встрече озвучили несколько вариантов решения проблемы. Я выбрал оптимальный: к концу месяца завод ремонтирует 20 конверсионных — переоборудованных под гражданские нужды — БТРов, а я забираю их прямо от ворот предприятия. По тем временам всё было абсолютно законно. Главное условие — после оплаты предоставить людей для приёмки техники. Нужных специалистов я набрал из числа бывших военных в Пригородном районе, и уже через месяц мы дружной командой отправились в Семипалатинск.
— Как-то легко всё вышло.
— Если бы! Не буду подробно рассказывать обо всех перипетиях в дороге и на заводе. Повторюсь: это был 1991 год — время полного бардака и неразберихи. С горем пополам устроил ребят в заводском общежитии, а сам после всех необходимых переговоров улетел в Москву. Помню, парни потом жаловались, что их привлекали к ремонту техники наравне с местными рабочими. Каждый вечер я связывался со старшим группы — держал руку на пульсе. Ремонт затянулся ещё на месяц, но в итоге железнодорожный эшелон с БТРами всё-таки вышел из Семипалатинска.
Была и другая проблема: на каждой узловой станции эшелон пытались задержать и загнать на запасной путь — откровенно вымогали взятки. Если посмотреть на маршрут от Семипалатинска до Алагира, нетрудно понять, сколько раз нам приходилось вызволять состав и пробивать ему дорогу дальше. Благо связи в Минобороны, КГБ и МВД сыграли свою роль, а не то мы добрались бы до места назначения без штанов (смеётся).
— А была ли польза от конверсионной бронетехники? Она же не годится для боевых действий.
— Была. Мы ведь закупили и всю «начинку»: башни, оптику, стволы. В Осетию всё это шло отдельно, окольными путями.
— Как вас встретили в Осетии?
— Хорошо помню, как эшелон подходил к перрону станции Карджин. Оттуда, сменив тепловоз, мы двинулись в Алагир. Состав встал на товарном дворе, и не прошло и двадцати минут, как подкатили несколько легковых машин — внутри оказались местные чекисты. Оставлю без подробностей, как проходили переговоры. Главное, мне удалось договориться, чтобы они не вмешивались в наши дела. Вскоре подтянулись парни из Пригородного района, и мы начали выгрузку. К вечеру управились.
Уже темнело, когда на площадке появилось ещё несколько машин. Из первой вышел невысокий, худощавый мужчина с видом явного руководителя. Он подошёл ко мне и представился: «Знаур Николаевич Гассиев»3. Вот так судьба свела меня с одним из лидеров Южной Осетии. Смелый был человек. Как мне позже рассказывал Герой Осетии генерал Баранкевич4, когда 8 августа 2008 года Знауру Николаевичу предложили эвакуироваться во Владикавказ, тот ответил: «Нет, я останусь с ребятами». И это — в весьма преклонном возрасте5.
— Как проходили переговоры с делегацией?
— Непросто. Из всех приехавших я знал только одного человека — Влада Джиоева, больше известного по прозвищу Басмач. Знаур Николаевич сразу обрисовал ситуацию в Южной Осетии, рассказал о постоянных обстрелах и блокаде Цхинвала. В конце он попросил передать им хотя бы пять БТРов. Пригородные парни поначалу воспротивились, но мне удалось их убедить — в итоге они согласились отправить на Юг даже не пять, а десять машин.
Решили выдвигаться утром, а заночевали прямо в БТРах. Проснулся я от шума: выяснилось, что южане за ночь переложили все ЗИПы — комплекты запчастей — в свои бронетранспортёры. Северяне это увидели, и вспыхнула ссора, чуть не дошедшая до драки — еле их разнял.
— Наверное, потом со смехом это всё вспоминали?
— К сожалению, нет. Я понимал, какая в ополчениях бывает дисциплина, и попросил Знаура Николаевича строго за ней следить. Он старался, но обойтись совсем без ЧП не удалось. На всём пути колонну радостно встречали люди: окружали технику, звали экипажи в гости и, несмотря на нехватку продуктов, накрывали столы — пусть и самые скромные. Только позже я узнал, что один из экипажей, заночевав в Джаве и подвыпив, решил рвануть напрямик через грузинские сёла. В итоге машина перевернулась и была сожжена местными боевиками. Так нелепо мы потеряли двух ребят.
Хотя прибытие БТРов и было омрачено этой трагедией, оно имело огромное психологическое значение для обороны Юга. Осаждённые почувствовали, что они не одни. В условиях, когда основным средством самообороны оставались двустволки да пистолеты, человеческое воображение придавало даже лёгкой бронетехнике куда большее значение, чем она заслуживала. И всё же её появление вселяло в людей уверенность в собственных силах.
— Как сложилась судьба бронемашин, оставшихся на Севере?
— Утром после той драки выяснилось, что оставшуюся технику пока негде хранить. Мне с моим другом Сосланом Гатуевым пришлось перегонять БТРы в село Саниба — на территорию колхозного гаража, с руководством которого мы договорились. Схема была простая: я гнал БТР, Сослан ехал следом на машине, забирал меня и мы возвращались в Алагир. И так десять раз подряд. Впоследствии эта техника очень пригодилась при отражении нападения ингушских экстремистов в 1992 году.
Вообще, Сослан, занимавший тогда должность замгендиректора промышленного объединения «Бином», и его руководитель Алексей Урузмагович Цегоев оказали мне огромную поддержку — и в истории с поездкой в Семипалатинск, и во всех последующих событиях.
— Расскажите о приглашении на Юг. Почему приехали именно за вами?
— Как я позже узнал, именно история с бронетехникой и послужила поводом обратиться ко мне. А дело было так: в начале сентября 1991 года, ближе к ночи, ко мне домой во Владикавказе приехали пять человек. Из всей группы я снова знал только Басмача — Влада Джиоева. С ним были Дима Медоев, Руслан Бестаев, Вадим Тадтаев, а пятого я знал только по прозвищу — Душман. Они сказали, что прибыли по поручению Знаура Гассиева, и сходу, без долгих прелюдий, предложили мне должность командующего Вооружёнными силами Южной Осетии.
Объяснили, что ситуация критическая: оружия мало, боеприпасов катастрофически не хватает. Если ничего не изменится, то максимум через месяц всё население Юга будет изгнано на Север. А Северная Осетия и без того переживала острейший экономический кризис и жила в ожидании войны с ингушами — такой наплыв беженцев неизбежно привёл бы к гуманитарной катастрофе. Говорили они убедительно, предельно ёмким и жёстким языком — думаю, вы понимаете, о чём я.
— Кто ещё из северян вспоминается вам, когда речь заходит о становлении государственности Южной Осетии?
— Прежде всего назову Солтанбека Таболова6. Неоценима его помощь в самых разных вопросах — на благо и Северной, и Южной Осетии. Этот человек генерировал огромное количество идей и сам же участвовал в их воплощении. Много хорошего он сделал и лично для меня. Дважды благодаря его подсказкам я разминулся с очень серьёзными неприятностями, которые могли закончиться моей гибелью. Вообще Табол — это отдельная тема, отдельная книга. И она ещё впереди…
Вторым назову малоизвестного широкой публике полковника Олега Урусова — бывшего командира дивизии, выведенной из Германии. Он приехал в Южную Осетию в самое тяжёлое время. Я поручил ему разработать мобилизационный план — и с этой задачей он справился блестяще.
Третий — генерал Ким Цаголов7. Человек очень грамотный, военный высокого уровня. Но его с Юга быстро выжили — и не без помощи руководства Северной Осетии. Боялись (как Ким сам мне потом рассказывал), что он с опорой на южан захватит власть на севере.
И обязательно нужно упомянуть Руслана Магкаева. Он оказывал огромную помощь беженцам из Грузии и Южной Осетии. В своё время Руслан провёл громкую акцию — организовал блокировку городка фирма «Филипп Хольцманн» в Северной Осетии силами множества беженцев. Эта акция, наряду с захватом САУ и событиями на «9-м километре», наглядно показала руководству России всю остроту проблемы Южной Осетии и, можно сказать, подтолкнула решение о проведении Дагомысской конференции и подписании мирного соглашения.
— Расскажите о событиях на «9-м километре».
— В начале 1992 года мы оказались в смертельной ловушке. Россия вывела войска из Южной Осетии, оставив республику фактически беззащитной, и тут же начала передавать Грузии тяжёлое вооружение с баз Закавказского военного округа. С его помощью грузинская сторона готовила сокрушительный штурм республики.
20 мая 1992 года на объездной дороге у села Зар грузинские боевики расстреляли колонну наших беженцев. Это был шок и гнев, который невозможно передать словами. Северная Осетия требовала от Кремля немедленного вмешательства. Верховный Совет республики, превысив полномочия, приказал перекрыть дорогу через Ларс и газопровод в Грузию. Ахсарбек Галазов пригрозил Ельцину выходом Северной Осетии из состава России и объединением с Южной Осетией в единое государство.
Обстановка во Владикавказе из-за непрерывного потока беженцев накалилась до предела, а грузинские войска в эти дни уже штурмовали Цхинвал. Я понимал: времени на дипломатию не осталось. 10 июня 1992 года я взял с собой 16 бойцов, и мы пошли на захват военных складов на «9-м километре» в Алханчурте, между Бесланом и Владикавказом.
Слава богу, всё прошло бескровно. Мы заблокировали штаб, разоружили гарнизон и захватили 14 «Камазов» с прицепами, битком набитых боеприпасами и стрелковым оружием. Но нам нужна была артиллерия. На следующий день мы взяли под контроль 12 самоходных артиллерийских установок 2С1 «Гвоздика».
Я прекрасно понимал, что мы действуем на территории Северной Осетии, и чтобы не допустить эскалации внутри республики, часть трофеев — 2 САУ и 2 «Камаза» с боеприпасами — передал местному Народному фронту. Остальное мы немедленно отправили на защиту Цхинвала. Огромную помощь нам тогда оказал и Солтанбек Таболов.
Через два дня при обороне Цхинвала погиб один из тех шестнадцати бойцов — Эльберт Каргиев. Чуть-чуть не дожил до конца войны. Отличный был парень, очень жаль его.
Наша акция имела колоссальный геополитический резонанс. Она как холодный душ отрезвила российское руководство, заставила обратить внимание на разворачивавшуюся на Кавказе катастрофу и в итоге усадила стороны за стол переговоров. Уже через две недели, 24 июня 1992 года, в Дагомысе были подписаны соглашения о прекращении огня и вводе миротворцев.
— Неужели эта акция не имела последствий?
— Я провел полгода в «Матросской тишине» за неё. Меня судили за захват военных складов, грозили огромным сроком. Однако в итоге Генпрокуратура России закрыла уголовное дело. И закрыла его с уникальной, как мне кажется, формулировкой: «за то, что его преступление предотвратило большую трагедию».
— Дагомысским соглашениям предшествовала встреча 10 июня в Казбеги. В ней участвовали Шеварднадзе, Китовани8, Кавсадзе9 — с грузинской стороны, и Галазов, Хетагуров10, Кантемиров11, Бзаев12, Кусов13— с североосетинской. Если верить СМИ, именно после неё было принято решение о прекращении огня. Как вы оцениваете значимость этих переговоров? И почему на них не было представителей Южной Осетии?
— Представителей Южной Осетии там действительно не было. Как мне позже рассказывал генерал Бзаев: «Встреча была пустышкой, ни на что не повлиявшей. Всё решалось по поводу вас, но без вас». Да и огонь по-настоящему прекратился только после ввода миротворцев. Так что как я могу оценить её значимость? Никак.
— Описывая Дагомысские соглашения, вы говорили: «Нам многое пришлось проглотить, а помощник министра иностранных дел Козырева просто хохотал над нами. Там были министр обороны Грузии Китовани и ряд дипломатов, которые рассказывали нам сказки, будто Южная Осетия не имеет права на существование. Это была какая-то бессовестная шахматная игра». Могли бы вы описать отношение к вам в целом: чем вызывались насмешки и куда они исчезли после подписания соглашений? Расскажите подробнее об атмосфере тех дней.
— Честно скажу, атмосфера меня тогда мало волновала — важен был результат. Не могу сказать, что мы остались полностью довольны текстом договора, но главное — появился шанс остановить кровопролитие. Хотя до полного финала противостояния было ещё далеко.
Дня через три я связался по ВЧ-связи с Шеварднадзе и потребовал прекратить обстрелы Цхинвала в соответствии с соглашениями. В ответ услышал: «Батоно Олег, это не подконтрольные Госсовету формирования. Мы не можем на них воздействовать».
Буквально на следующий день в Южную Осетию в расположение вертолётного полка армии РФ прибыл заместитель министра обороны России генерал-полковник Кондратьев. Находясь на вертолётной площадке, он лично наблюдал за артиллерийским обстрелом города. Когда пара снарядов прилетела по расположению части, Кондратьев приказал командиру полка Вострикову поднять машины в воздух и подавить грузинские огневые позиции.
На следующий день грузинские СМИ запестрили сообщениями о потерях среди войск Госсовета. Я снова набрал Шеварднадзе: «Вы же утверждали, что это не подконтрольные вам боевики?» Больше меня с ним не соединяли. Впрочем, обстрелы не прекращались вплоть до самого ввода миротворцев.
Примечания
- В политическом и общественном дискурсе Осетии метонимия «Серый дом» обозначает высшую исполнительную власть республики. Название связано с цветом фасада здания Дома Правительства во Владикавказе (на площади Свободы, 1). ↩︎
- Единая Чечено-Ингушетия фактически распалась к концу 1991 года. 10 декабря 1992 года Съезд народных депутатов России своим постановлением утвердил образование Ингушской Республики, что юридически оформило распад Чечено-Ингушетии. ↩︎
- Знаур Гассиев (1925–2016) — фактический руководитель Южной Осетии с сентября 1991 по январь 1992 года в связи с арестом и содержанием под стражей в Тбилиси лидера южных осетин Тореза Кулумбегова. С 2004 по 2009 год — председатель Парламента Республики Южная Осетия. ↩︎
- Анатолий Баранкевич (1959) — военный деятель, министр обороны (2004–2006) и секретарь Совета безопасности (2006–2008) Республики Южная Осетия. Активный участник войны в Грузии в августе 2008 года. ↩︎
- Знауру Гассиеву во время Пятидневной войны 2008 г. было шёл 84-й год. ↩︎
- Солтанбек Таболов (1946–1993) — видный общественный и политический деятель Северной Осетии. Активный сторонник объединения с Южной Осетией. ↩︎
- Ким Цаголов (1930–2015) — советский и российский военный и государственный деятель, генерал-майор ВС СССР, один из лидеров обороны Южной Осетии в начале 90-х гг. ↩︎
- Тенгиз Китовани (1938–2023) — министр обороны Грузии в 1992–1993 гг. и фактический создатель её вооружённых сил, первый руководитель Национальной гвардии и активный участник свержения первого президента страны Звиада Гамсахурдиа. ↩︎
- Александр Кавсадзе (1944) — заместитель премьер-министра (вице-премьер) Грузии (1992 г.). Председатель парламентского комитета по правам человека и межнациональным отношениям (с 1993 г.). 9 июля 1992 года Кавсадзе был направлен правительством на переговоры со сторонниками свергнутого президента Звиада Гамсахурдии в Мегрелии, где был захвачен в заложники вместе с группой других чиновников. Это событие стало формальным предлогом для ввода грузинских войск в Абхазию и начала войны. ↩︎
- Сергей Хетагуров (1942) — советский и российский государственный деятель. Председатель Совета Министров Северной Осетии (1988–1994). Депутат Совета Федерации Федерального Собрания РФ I созыва от РСО — Алания. Был соперником Ахсарбека Галазова на президентских выборах 1994 г. и соперникам Александра Дзасохова на выборах 2002 г. ↩︎
- Георгий Кантемиров (1940–2007) — глава МВД Северной Осетии с 1990 по 1996 гг. Один из организаторов обороны республики в период осетино-ингушского вооруженного конфликта. ↩︎
- Юрий Бзаев (1945–2020) — руководитель КГБ/АФБ/Министерства Безопасности Северной Осетии с 1990 по 1994 гг. ↩︎
- Таймураз Кусов (1947–2025) — бывший министр по делам национальностей и внешним связям и министр образования и науки Северной Осетии. С 1992 по 1998 гг. — член Смешанной контрольной комиссии (СКК) по урегулированию грузино-осетинского конфликта от Северной Осетии. С 1998 по 2006 гг. возглавлял североосетинскую сторону в СКК. ↩︎